Во-первых и в-главных

Данный блог не является средством массовой (дез)информации, но только личным дневником человека, который его создал. Зовут меня Ястреб. Здесь, во всяком случае, меня зовут именно так.

На данной страничке не рекомендуется: 1) оскорблять автора дневника и его френдов; 2) искажать русский язык ( лицам, изъясняющимся на жаргоне сайтов типа удафф.ком и аналогичных кхм сайтов здесь не рады категорически.); 3) оскорблять русский народ, его культуру и основные национальные особенности (Иными словами, словам типа "ватники", "совки", "рашка", "совок" и всем производным от них здесь не рады категорически). Это — основные правила. 

Данный Живой Журнал будет постепенно наполняться материалами, в основном посвящённым русской и мировой истории и культуре. Кроме того, некоторая часть материалов будет посвящена современной политической обстановке. Ориентироваться в них можно будет по следующим тегам-заголовкам:

Аниме

Арда

Вархаммер

Игры

История

Кинематограф

Классика

Книги (научная  и научно-популярная литература)

Литература (художественная)

МТА и апокрифисты

Новейший Мировой Порядок

Русский приоритет

Час подлецов (посвящено современной глобальной политике и мироустройству)

Также будут, по мере наполнения дневника, вводиться отдельные теги, посвящённые тем или иным выдающимся людям, историческим периодам и т.д и т.п.


НОВЫЙ ПЕРЕВОД

Сделал вчера перевод статьи Дж. Оруэлла «К европейскому единству». Характерно, как британский  патриот перебирает все мыслимые средства для того, чтобы Британия, пусть и как часть будущей единой «социалистической» Европы, оставалась в той же весовой категории, что и Америка и Россия. 


К европейскому единству

Дж. Оруэлл

Сегодня социалисты находятся в положении врача, занимающегося почти безнадёжным случаем. Их долг как доктора заключается в том, чтобы сохранить жизнь пациента и потому предполагать, что у пациента есть хотя бы шансы на поправку. Их долг как учёных – взглянуть в лицо фактам и потому признать, что пациент, весьма вероятно, умрёт. Наши действия как социалистов имеют значение только если мы полагаем, что социализм может быть построен, но если мы перестанем учитывать то, что, вероятно, случится, я думаю, что мы в невыгодном положении. Если бы я был букмекером, просто подсчитывающим вероятности и оставив в стороне свои желания, я бы поставил против выживания цивилизации в эти несколько веков. Насколько я могу судить, есть три варианта развития событий:

Collapse )

(no subject)

ДЕНЬ СКОРБИ

Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.
Она такой вдавила след
И стольких наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.
А к мертвым, выправив билет,
Все едет кто-нибудь из близких,
И время добавляет в списки
Еще кого-то, кого нет...
И ставит,
ставит
обелиски.
(К.М. Симонов)

"МАЙСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА"-1940: МНЕНИЕ ТЕЙЛОРА

«...Гитлер знал, что его восточная граница в безопасности. Только семь немецких дивизий были оставлены на востоке, когда Германия атаковала Бельгию, Нидерланды и Францию, и две из них были переброшены на запад в ходе кампании. В этом заключалась главная ошибка Сталина (Stalin's crowning blunder). Он намеревался поддерживать баланс между Германией и западными державами. Он был не в том положении, чтобы это делать. Пока немецкие армии мчались к тотальной победе во Франции, в Кремле пришли в ужас. Маршал Шапошников, начальник Генерального Штаба Красной Армии, настаивал на том, что Советская Россия должна начать мобилизацию и вмешаться во имя мира. Это было невозможно. Когда РККА мобилизовалась бы, было бы слишком поздно, если она вообще была в состоянии наступать. Не оставалось ничего, кроме как продолжать выражать уверенность в немецкой добропорядочности»(с) A.J.P. Taylor, сборник Struggles for Surpemacy, эссе The False Alliance, p.288

морда
  • 17ur

На полях. Не забывать.

Второго июня 2014 года во второй половине дня самолёт Су-25 ВВС Украины нанёс удар неуправляемыми авиационными ракетами по скверу перед зданием областной государственной администрации города Луганск и по самому зданию. Восемь человек были убиты, двадцать восемь ранены.

Помнить надо.


    ХВ! Стой! Кто идет?

    28 мая в России отмечается День пограничника. В этот день в 1918 г. декретом Совета народных комиссаров учреждена пограничная охрана границы РСФСР.

    Российским пограничникам приходится защищать самую длинную госграницу в мiре. Ее общая протяжённость составляет 61000 км, 15000 из которых приходится на сушу. Россия граничит с 18 странами, в основном, это "постсоветское пространство", но огромная по протяженности граница с Китаем, т.е., с без пяти минут супердержавой, — эт будет что-то новое.

    По традиции в День пограничника все служившие в погранвойсках надевают форму, обязательно зеленую фуражку и собираются в парках бить хипстеров. В Москве это Сокольники, Измайлово, Парк имени Горького и Поклонная гора.

    В этот день те, кто служил на границе, обязательно поднимают тост за тех, кто в наряде. Или, как иногда говорят: "За тех, кто с 20-ти!" В восемь вечера на всех заставах страны пограничники заступают в наряды, и начинаются пограничные сутки.

    Есть еще одна грань этого праздника: люди с холодными головами, горячими сердцами и чистыми руками никогда не имели своего ведомственного праздника. Теперь это исправлено, но по традиции...

    С праздником, дорогие товарищи!

    Выписки из книги Алана Тейлора Europe: Grandeur and Decline

    "...В Новое время Европа была составлена из независимых государств, некоторые из которых были крупными державами. Одно государство стремилось господствовать [над прочими] или, по крайне мере, быть сильнее других. В начале XIX века господствующей державой казалась Франция. Во второй половине XIX века, а потом и в XX господствующей державой стала Германия. Когда с её притязаниями было покончено, что было, по-моему, наисчастливейшим (most fortunately) [событием], многие люди полагали, что Советская Россия заняла её место - и сожалели об этом. Некоторые из них, особенно в США, даже пытались это исправить. Я думаю, что они ошиблись. Советская Россия, являясь сильной державой, имеет свою особенность. В отличие от Франции и Германии, всё, что она просит у Европы - оставить её в покое. Таково также отношение к Европе и Великобритании - или ему следует быть таким. Всякому, кто утверждает, что извлёк из истории уроки, следует посвятить себя делу укрепления англо-советского альянса, самой безвредной и миролюбивой из всех мыслимых комбинаций держав. Я делал для этого всё, что было в моих силах, но без толку. Вместо этого мы смирились, а в некоторых случаях и способствовали, американским попыткам расшатать миролюбивый баланс сил (peaceful balance of the world). Кажется, что знание истории не приносит добра, по крайней мере, если сталкивается с предрассудком, маскирующимся именем антикоммунизма"(p.7-8) Интересно, помянутый предрассудок - этот тот, о котором я подумал? (Русофобия, сиречь).
    "...Британское отношение к России было совсем другим, когда дело касалось Европы; отсюда то, что Крымская война имеет смысл только в европейском контексте. Уже с 1815 года британские государственные деятели были одержимы мыслью, что если Франция перестанет господствовать в Европе, то Россия займёт её место; как сказал Наполеон, через пятьдесят лет Европа будет либо республиканской, либо казачьей. Отсюда вполне абсурдный союз Каслри с Францией и Австрией в январе 1815 года; отсюда призыв Каннинга к Новому Свету - восстановить баланс в Старом (хотя Новый Свет не ответил на это приглашение); отсюда благосклонное отношение Пальмерстона к Июльской монархии, а также его Четверной Союз с Испанией и Португалией в 1834 году. Это был один элемент британской политики: сохранить Францию как великую державу и при этом безвредную [для Британии] - достаточно сильной, чтобы сдерживать русское господство, но недостаточно сильной, чтобы вновь попытаться стать господствующим государством. Другим элементом британской политики было поощрение независимости Центральной Европы, чтобы она могла стоять как против казаков, так и против республиканцев без постоянных тревог или войн"(p.68-69)
    "...Политика царя в 1848 году была простой: он был намерен не двигать русские войска за пределы России. Отсюда его отказ вмешаться даже в вопрос Шлезвиг-Гольштейна, хотя там на кону стоял важны русский интерес - свободное мореплавание по Зунду <....> Определённо, царь хотел не допустить войны между Пруссией и Австрией, но он хотел урегулирования без побеждённых и победителей. Его реальной целью было консолидировать и Пруссию и Австрию как нейтральный консервативный барьер между Россией и Западной Европой. Поэтому он декларировал, что поддержит ту сторону, которая подвергнется нападению, хотя на деле в период кризиса Россия обещала Австрии только моральную поддержку <...> и после 1850 года, как и до него, Пруссия вела политику упрочения своей гегемонии к северу от реки Майн и партнёрства с Австрией. Такой же была и политика России, что и показала весна 1851 года, когда царь запретил реализацию программы Шварценберга - программы объединения Германии Австрией, империи семидесяти миллионов" (p.97-99).
    "...Империализм поставил социал-демократов перед проблемой войны, во многом к их удивлению. Маркс об этом не предупреждал. Он проклинал капитализм за чрезмерное миролюбие, а не воинственность. Капиталисты времён Кобдена отказались вести великую освободительную войну против России, которую [войну] страстно защищал Маркс"(p.141)
    "...Таков был и есть единственный путь для Германии. Если она хочет бросить вызов мировым державам, она должна стать не одной из европейских держав, но единственной европейской державой. Она должна начать с того, чтобы держать под контролем весь континент. Гитлер разделял эту доктрину; я полагаю, что её также разделяют нынешние немецкие адвокаты европейского объединения<...> В-главных, политическая мораль: когда Россия и западные державы в плохих отношениях, единственным выгодоприобретателем является Германия. Гольштейну могли удаваться его трюки в начале века; нынешние правители Германии сейчас занимаются во многом тем же. Несомненно, это очень здорово для немцев, но я никогда не мог понять, почему нам или русским должно это нравиться"(p.158)
    "...После 5 июля [1914 года] на протяжении почти трёх недель ничего не происходило. Австрийцы готовили ультиматум в своей обычной медлительной манере. Прочие державы были беспомощны; они ничего не могли сделать, пока не стали известными австрийские требования. Тогда циркулировали все виды диких слухов о французских и русских действиях. Но нет и клочка доказательств, что Россия обещала помочь Сербии или что Франция обещала помочь России. Сербия согласилась почти на все австрийские требования. Это не пригодилось. Австрийцы разорвали дипломатические отношения и 28 июля объявили войну, чтобы исключить мирное решение [кризиса]. Теперь Россия должна была что-то делать. Русские не имели агрессивных планов относительно Европы. Фактически, их единственным интересом в Европе было то, чтобы их оставили в покое. Но они не могли позволить, чтобы Балканы, а с ними Константинополь и Проливы, попали под контроль Центральных Держав. Если бы это случилось, то русская экономика, зависевшая тогда от внешнего мира, была бы удушена - что и произошло во время войны. Русские попытались предупредить Австро-Венгрию, чтобы та не трогала Сербию. Когда это не удалось, они объявили мобилизацию, сперва против Австро-Венгрии, затем, 30 июля, всеобщую. Это не был акт войны - приведение русских армий в боеготовое состояние занимало, по меньшей мере, шесть недель. Это был ещё один дипломатический жест - предупреждение, что Россия в стороне не останется. <....> Можно ли было предотвратить войну в 1914 году? Вы можете использовать все возможные допущения: если бы Австро-Венгрия дала своим народам больше свободы; если бы национализма никогда не существовало; если бы Германия больше полагалась на свою экономическую мощь и меньше - на военную. Но в условиях 1914 года Великобритания могла избежать войны только в том случае, если была готова позволить Германии разбить Францию и Россию. Франция могла избежать войны, только отказавшись от своей независимой позиции великой державы. Россия могла избежать войны, только если она хотела, чтобы её экономически задушили в Проливах. Вкратце они могли избежать войны, только согласившись на то, что господствующей державой на континенте станет Германия. Ни одна из этих держав не развязала войну. Тремя людьми были приняты решения, приведшие к войне - даже если они были жертвами обстоятельства - Берхтольдом, Бетман-Гольвегом и мертвецом Шлиффеном" (p/187, 189)
    "....Русские тогда [в 1939 году] боялись не войны, в которой они несли бы непропорционально больше бремя, а войны один на один. Были ли эти страхи целиком неразумными? Мы знаем теперь, что Гитлера не остановило подписание тройственного альянса [имеется в виду официальный союз Польши, Англии и Франции]. Он точно так же мог пройти сквозь Польшу и, вероятно, нанести крупные поражения Красной Армии. Стали бы британцы поддерживать Россию до конца без опыта блицкрига и Дюнкерка? Даже сейчас некоторые, включая профессора Баттерфилда, сожалеют, что Россию и Германию не оставили друг другу (were not left to fight it out). Это чувство определённо было сильнее в 1939 году. Русские страхи были преувеличенными, а не беспочвенными. Они могли ошибаться в расчётах, но, по крайней мере, дали правильный ответ. Советская политика 1939 года во многом обеспечила то, что когда Россия подверглась нападению, западные державы были её союзниками". (p.269)
    "...Если и был шанс вернуть Россию в европейский порядок на основе международной морали, то этот шанс был упущен в Мюнхене - возможно, навсегда. Россия одна осталась верной идеям коллективной безопасности, а в итоге её оставили в дураках. Позже стало модным утверждать, что Россия тоже намеревалась обмануть остальных. Тогдашние "мюнхенцы" были честнее; они не хотели видеть Россию в Европе и гордились тем, что добились этого. Несомненно, антибольшевизм усиливал этот подход и придавал ему истеричную нотку; всё же он не был главным мотивом - в конце концов, они точно так же были удовлетворены исключением Америки [из европейских дел].
    Настойчивость в исключении из Европы остального мира вела Англию и Францию к неизбежному поражению. Мюнхен был карой за неправильно понятую историю - за иллюзию, что Франция и даже Англия были победителями в первой германской войне. Но Франция была бы разбита в 1914 году, если бы не Россия; Англия не могла бы довести дело до конечной победы без Америки. <...> Для французов из Мюнхена лежал прямой путь в Виши; а после Мнюхена только коллаборация имела смысл<...> Вышло так, что Мюнхен, казалось, стал триумфом Гитлера. Другие "мюнхенцы" разыгрывали старые роли, каждый на свой лад, и пытались уйти от реальности; они мечтали о мирной Европе без государственных конфликтов. Гитлер отнёсся к Мюнхену серьёзно и полагал, что другие поступят так же. Если Европа намерена стоять в одиночестве, без России или Америки, тогда Германия, как единственная европейская великая держава, должна в ней господствовать. С Европой равных и независимых государств покончено, она сгорела в доменных печах Рура. Если Мюнхен не означает этого, то он не имеет смысла. <....> умиротворение или сопротивление не было фундаментальной дилеммой Мюнхена. Главным вопросом в Мюнхене было может ли Англия (и, шире, западные державы) работать вместе с Россией, чтобы дать всей Европе, включая Германию, стабильное существование? Таким образом, в основе своей "мюнхенцы" верны себе, когда потирают руки при перспективе конфликта, который изгонит Россию из Европы и тем самым вернёт европейскую ситуацию, существовавшую в октябре 1938 года"(p.285-286, 288).

    Collapse )
    l
    • labas

    "пишем вам из перми": об исчезновении преступников

    В 2004 году немецкий историк Ханнес Хеер издал книгу "Vom Verschwinden der Täter" ("Об исчезновении преступников"). Речь в ней шла о том, как послевоенное немецкое общество вытесняло из своего сознания собственные преступления: в них были виноваты Гитлер, казненные в Нюрнберге бонзы, эсэсовские айнзацкоманды... простые же солдаты, младшие офицеры или мелкие чиновники оккупационной администрации ничего не знали о преступных планах нацистской верхушки и лишь исполняли приказы.

    Пятнадцать лет спустя мы можем с удивлением констатировать, что преступники исчезают снова, в этом случае речь, однако, идет о вытеснении не собственных, а чужих преступлений. Я внимательно прочитал полдюжины публикаций к 9 маю в оппозиционных российских масс-медиа, в том числе программные статьи Кирилла Мартынова в "Новой Газете" и Глеба Морева в "Ведомостях" (1, 2, 3, 4, 5).
    Вот краткая выжимка их содержания: фашистский СССР, дым Победы, эксплуатация чужого подвига, бездарные генералы, чудовищные жертвы, нет права на праздник, своих расстреливали сотнями тысяч, нечем гордиться, советский тоталитаризм, завалили трупами, время после беды, наводящие порядок в войсках разнообразные мехлисы (трогательно, что автор П. Гутионтов дословно повторяет пассажи из берлинской "Зари" 1943 года), людоедская сталинская система, милитаристская мишура, масштаб катастрофы, заградотряды, преступления сталинского государства...

    Заранее хочу отметить, что с частью интенций авторов относительно современности я согласен: наклейки "можем повторить" и "на Берлин" нельзя охарактеризовать иначе, как идиотские; георгиевская ленточка превращается (превратилась?) из символа в текстильно-графический ширпотреб; российская пропаганда ужасна; забота о последних оставшихся в живых ветеранах подменяется показухой, а на высоких трибунах появляются ветераны ряженые. И, конечно, я согласен с тем, что сталинский режим совершил множество преступлений, прежде всего против собственного народа.

    Но все прочитанные мной статьи, посвященные, напомню, дню победы, объединяла еще одна общая черта: при всех многословных диатрибах против Сталина и его присных, в них нет ни слова ни о нацистских преступлениях, ни о планах Гитлера касательно жизненного пространства на востоке. Повторю, в полудюжине статей ко дню победы в крупнейших российских оппозиционных сми - ни слова о бесчеловечных планах и преступлениях тех, кого удалось - действительно, ценой огромных жертв - победить. Разумеется, это не случайно. Я уже разбирал идеологический конструкт, положенный в основу лекции А.Б. Зубова о Второй мировой войне: в нем добродетель олицетворяют западные демократии, злодейство - Советский Союз и лично Сталин, а для Гитлера не остается роли, так как существование двух главных злодеев противоречит законам жанра. У Зубова Гитлер представал потому фигурой амбивалентной, в нынешних интерпретациях он отсутствует вовсе, выпрыгивая из кармана нарратора лишь в те редкие моменты, когда необходимо приравнять сталинизм к нацизму.

    Восприятие операции Барбаросса как стороннего обстоятельства, тусклого фона, на котором идет разговор о просчетах советского руководства и лично Сталина в начале войны, об их преступном безразличии к судьбе гражданского населения или военнопленных, о бесталанности и жестокости советского командования, представляется общим местом пермского дискурса. Представим себе обсуждение разбитой тарелки, в ходе которого подробно говорится о ее уродливости, о неумелости гончара, ее слепившего, о зловещем криминальном прошлом этого гончара, о том, что тарелка стояла на самом краю полки... но полностью игнорируется тот факт, что она разбилась от удара молотком.

    Да, следует объяснить, почему я называю этот дискурс пермским. Около десяти лет назад известная ученая-социолог в одной из дискуссий заметила: "Вы ведь не думаете, что Гитлер дошел бы до Урала? Все-таки, Россия слишком большая страна, чтобы целиком ее оккупировать. Где-то остановился бы. Так что... я вполне бы могла быть. Жила бы в какой-нибудь Перми." Подобное сочетание твердой идеологии, очаровательной наивности и чудовищной исторической безграмотности является характерным для немалой части постсоветской интеллигенции, что и отражается в пермском дискурсе.

    В комментариях к одной из статей, упомянутых выше, я задал вопрос о том, почему в ней нет ни слова об агрессоре и его преступлениях, и получил ответ: ведь они и так общеизвестны. Я усомнился в том, что аудитория автора знает, например, о действительных причинах массовой гибели советских военнопленных в немецком плену и действительно немедленно был одарен ссылкой на приказ 270, должной, по всей видимости, продемонстрировать, что в массовой гибели военнопленных виновны вовсе не нацисты .

    Укажу на примечательное противоречие пермского дискурса - при подчеркнутой ориентации на западные демократии и восхвалении их достоинств - его носители и аудитория совершенно не в курсе западного исторического мэйнстрима. Если спросить у читателей "Новой газеты", знают ли они о плане голода (Hungerplan), являвшемся частью подготовки к Барбароссе, и предложить три ответа: "1) да, нацистское руководство исходило из того, что на оккупированной территории от голода умрут десятки миллионов жителей; 2) нет, это советская пропаганда; 3) в голоде на оккупированной территории виноват Сталин" - предполагаю, что третий ответ победит с изрядным отрывом. А ведь план голода только за последнее десятилетие обсуждался в работах Герлаха, Поля, Р.Д. Мюллера, Браунинга, Маттойса, Велера, Арнольда, Туза, Кэя, Хюртера и других авторов и спор идет лишь о том, существовал ли четкий план или лишь концепция, реализация которой конкретизировалась по ходу войны. Вместо знакомства с западной исторической наукой пермский дискурс удовлетворяется отечественными авторами, зачастую никогда не работавшими с немецкими архивами и даже не знающими языка, зато предлагающими исторический эрзац, хорошо ложащийся в идеологический шаблон.

    Разумеется, идеология здесь вообще превалирует над историей, ведь политическая борьба ведется в современности, недаром автор одной из обсуждаемых статей в качестве ответа общества на милитаризацию страны призывает создать массовое пацифистское движение. Я с уважением отношусь к российским оппозиционерам (пусть и не ко всем) и, кстати, являюсь убежденным пацифистом (правда, полагаю, что для хорошего пацифизма нужны двое), но не могу не отметить, что кривая тропинка умолчания и игнорирования нацистских преступлений заканчивается - где-то за Пермью - тупиком.